Глава VIII - Вэтот день нечего было и думать о прогулке

Глава VIII


Полчаса еще не успели истечь, как часы пробили пять; воспитанницы были

отпущены и пошли в столовую пить чай. Тогда я осмелилась слезть со стула. В

комнате царил глубокий сумрак. Я забилась в уголок и села на пол. Та

волшебная сила, которая до сих пор поддерживала меня, стала иссякать,

наступила реакция, и охватившая меня скорбь была так непреодолима, что я

упала ниц и зарыдала. Элен Бернс уже не было подле меня, ничто меня не

поддерживало; предоставленная самой себе, я дала волю слезам, и они оросили

доски пола, на которых я лежала. Я так старалась быть послушной, я хотела

так много сделать в Ловуде: найти друзей, заслужить уважение и любовь! И я

уже достигла известных успехов: как раз в это утро я была переведена в число

первых учениц; мисс Миллер похвалила меня; мисс Темпль одобрительно

улыбнулась, она обещала заняться со мной рисованием и дать мне возможность

изучать французский язык, если я в течение двух ближайших месяцев буду

делать такие же успехи. Мои соученицы относились ко мне благожелательно,

сверстницы обращались, как с равной, и никто не оскорблял меня. И вот я

лежала здесь, растоптанная и опозоренная! Удастся ли мне когда-нибудь

подняться?

"Никогда!" - решила я и страстно пожелала себе смерти. В то время как

я, рыдая, бормотала это пожелание, кто-то приблизился ко мне. Я подняла

голову, - снова возле меня была Элен Бернс, в этой длинной пустой комнате

угасающий свет камина смутно озарил ее фигурку. Она принесла мне кофе и

хлеба.

- Ну-ка, поешь немного, - сказала она.

Но я отодвинула от себя и хлеб и кофе: мне казалось, что я подавлюсь

первым же глотком и первой крошкой хлеба. Элен, вероятно, смотрела на меня с

удивлением; я никак не могла овладеть собой, сколько ни старалась, и

продолжала громко рыдать. Тогда она села рядом со мной на пол, охватила

колени руками и положила на них голову. В таком положении она просидела

долго, безмолвная, как изваяние. Я первая заговорила:

- Элен, Элен, как ты можешь сидеть с девочкой, которую все считают

лгуньей?

- Неправда, Джен! Только восемьдесят человек слышали, что тебя так

назвали. А в мире сотни миллионов людей.

- Но какое мне дело до миллионов? Те восемьдесят, которых я знаю,

презирают меня.

- Джен, ты, право же, ошибаешься: наверно, никто в нашей школе не

презирает и не ненавидит тебя; наоборот, я уверена, что многие тебя очень

жалеют.

- Как они могут жалеть меня после того, что сказал мистер Брокльхерст?

- Мистер Брокльхерст не бог; он даже не почтенный, всеми уважаемый

человек. Здесь его не любят, да он ничего и не сделал, чтобы заслужить

любовь. Вот если бы он обращался с тобой, как со своей любимицей, тогда у

тебя нашлось бы много врагов, и явных и тайных; но ведь это не так, и

большинство девочек, наверно, охотно посочувствовали бы тебе, если бы только

смели. Может быть, учительницы и старшие день-два будут к тебе холоднее, но

в душе они расположены к тебе; старайся по-прежнему хорошо вести себя, и эти

чувства проявятся тем сильнее, чем больше они были скрыты. Кроме того,

Джен... - Она остановилась.

- Ну что, Элен? - сказала я, взяв ее за руку. Она нежно стала растирать

мои пальцы, чтобы согреть их, и продолжала:

- Если весь мир будет ненавидеть тебя и считать тебя дурной, но ты

чиста перед собственной совестью, ты всегда найдешь друзей.

- Да, Элен! Я понимаю, главное - знать, что я не виновата; но этого

недостаточно: если никто не будет любить меня, лучше мне умереть. Я не

вынесу одиночества и ненависти, Элен. Чтобы заслужить любовь твою, или мисс

Темпль, или еще кого-нибудь, кого я действительно люблю, я согласилась бы,

чтобы мне сломали руку или бык забодал меня. Я охотно бы стала позади

брыкающейся лошади, чтобы она ударила меня копытом в грудь...

- Успокойся, Джен! Ты слишком заботишься о любви окружающих. Ты слишком

горячо все принимаешь к сердцу. Творец, создавший твое тело и вдохнувший в

него жизнь, дал тебе более твердую опору, чем твое слабое "я" или чем

подобные тебе слабые создания. Кроме нашей земли, кроме человеческого рода,

существует незримый мир, царство духов. Этот мир окружает нас, он повсюду; и

духи оберегают нас, их дело - стоять на страже; и хотя бы мы умирали от

стыда и горя, хотя бы нас окружало презрение и ненависть угнетала бы нас, -

ангелы видят наши мучения, они скажут, что мы не виноваты (если это

действительно так; а я знаю, что ты невиновна и что низкое обвинение мистера

Брокльхерста исходит от миссис Рид; сразу же увидела по твоим горящим

глазам, по твоему чистому лбу, что у тебя правдивая душа). А бог только

ждет, когда наш дух отделится от плоти, чтобы увенчать нас всей полнотою

награды. Зачем же поддаваться отчаянию, если жизнь недолга, а смерть -

верный путь к счастью и свету?

Я молчала. Элен успокоила меня, но в этом покое была какая-то

неизъяснимая печаль. Я чувствовала веяние скорби в ее словах, но не могла

понять, откуда эта скорбь. А когда она замолчала, ее дыхание стало учащенным

и она закашлялась коротким, сухим кашлем, я мгновенно забыла о собственном

горе, охваченная смутной тревогой за нее.

Положив голову на плечо Элен, я обняла ее; она привлекла меня к себе, и

мы сидели молча. Но это продолжалось недолго, ибо в комнате появился кто-то

третий. Ветер прогнал тяжелые тучи, и ярко засияла полная луна; ее луч, упав

в одно из окон, осветил и нас и приближавшуюся к нам фигуру, в которой мы

узнали мисс Темпль.

- Я ищу тебя, Джен Эйр, - сказала она, - я хочу, чтобы ты зашла ко мне

в комнату; а раз здесь Элен Бернс, пусть зайдет и она.

Мы встали и, следуя за нашей наставницей, прошли по лабиринту коридоров

и поднялись по лестнице.

В ее комнате ярко горел камин и было очень уютно. Мисс Темпль

предложила Элен Бернс сесть в низенькое кресло у камина, а сама села в

другое кресло и привлекла меня к себе.

- Ну что, все прошло? - спросила она, вглядываясь в мое лицо. - Ты

утешилась наконец?

- Боюсь, что я никогда не утешусь.

- Отчего же?

- Оттого, что меня несправедливо обвинили; и вы, мисс Темпль, и все

другие будут теперь считать, что я дурная.

- Мы будем считать тебя такой, какой ты себя покажешь, дитя мое.

Продолжай вести себя хорошо, и мы будем довольны тобой.

- Правда, мисс Темпль?

- Ну конечно, - сказала она, обняв меня одной рукой. - А теперь

расскажи мне, кто эта дама, которую мистер Брокльхерст назвал твоей

благодетельницей?

- Это миссис Рид, жена моего дяди. Мой дядя умер и оставил меня на ее

попечение.

- Значит, она удочерила тебя не по собственному желанию?

- Нет, мисс Темпль, она очень этого не хотела, но я часто слышала от

слуг, будто дядя перед смертью взял с нее обещание, что она всегда будет

заботиться обо мне.

- Ну, так вот, Джен. Ты знаешь, или во всяком случае должна знать, что

когда на суде в чем-нибудь обвиняют человека, ему дают право защищаться.

Расскажи правдиво все, что ты помнишь; но ничего не прибавляй и не

преувеличивай.

Я твердо решила, что буду как можно сдержанней, как можно справедливее,

и, помолчав несколько минут, чтобы обдумать свои слова, рассказала ей

печальную повесть моего детства. Обессиленная предшествующими волнениями, я

была в своем рассказе гораздо сдержаннее, чем обычно, когда касалась этой

печальной темы, и, крепко памятуя предостережения Элен не поддаваться

безудержной мстительности, вложила в свой рассказ гораздо меньше

запальчивости и раздражения, чем обычно. Будучи, таким образом, более

сдержанным и простым, рассказ мой произвел более сильное впечатление: я

чувствовала, что мисс Темпль верит мне до конца.

Во время своего рассказа я упомянула имя мистера Ллойда, посетившего

меня после припадка; я кажется, до самой смерти не могла бы забыть ужасный

случай в красной комнате: боюсь, что при описании его мне не удалось

сохранить хладнокровие, так как ничто не могло смягчить воспоминаний о том

смертном страхе, который сжал мне сердце, когда миссис Рид отвергла мои

горячие мольбы о прощении и вторично заперла меня в темной красной комнате

наедине с призраком.

Я кончила. Мисс Темпль некоторое время смотрела на меня в молчании.

Затем она сказала:

- Я немного знаю мистера Ллойда. Я напишу ему. Если он подтвердит то,

что ты рассказала, с тебя при всех будет снято обвинение; что касается меня,

Джен, в моих глазах ты оправдана уже сейчас.

Она поцеловала меня и, все еще не отпуская от себя (мне было очень

хорошо возле нее, я испытывала детскую радость, глядя на ее лицо, на ее

платье, на скромные украшения, на белый лоб с густыми шелковистыми кудрями и

лучистые темные глаза), продолжала, обращаясь к Элен Бернс:

- А ты как чувствуешь себя сегодня, Элен? Ты днем много кашляла?

- Не так много, сударыня.

- А боль в груди?

- Она теперь слабее.

Мисс Темпль встала, взяла ее за руку, сосчитала пульс; затем опять

опустилась в свое кресло; при этом я услышала, как она тихонько вздохнула.

Несколько минут она была погружена в задумчивость, потом, овладев собой,

весело сказала:

- Ну, сегодня вы мои гости, и я должна принимать вас, как гостей. Она

позвонила.

- Барбара, - сказала она вошедшей горничной, - я еще не пила чаю.

Принесите поднос и поставьте две чашки для этих двух молодых барышень.

Поднос был принесен. Какими красивыми казались мне фарфоровые чашки и

ярко начищенный чайник, стоявший на маленьком круглом столике возле камина.

Как благоухал горячий чай и поджаренный хлеб! Но, к сожалению (ибо я

начинала испытывать голод), гренков оказалось очень мало. Мисс Темпль тоже

обратила на это внимание.

- Барбара, - сказала она, - не можете ли вы принести нам побольше хлеба

с маслом? Здесь на троих не хватит. Барбара вышла, но вскоре вернулась.

- Сударыня, миссис Харден говорит, что она прислала обычную порцию.

К сведению читателей, миссис Харден была экономка; эта женщина, которой

мистер Брокльхерст весьма доверял, вся состояла из китового уса и железа.

- Ну, хорошо, - отозвалась мисс Темпль, - мы как-нибудь обойдемся,

Барбара. - И, когда девушка ушла, она пояснила улыбаясь: - К счастью, я могу

добавить кое-что к этому скудному угощению.

Предложив мне и Элен сесть за стол, она поставила перед каждой из нас

чашку чая с восхитительным, хотя и очень тоненьким кусочком поджаренного

хлеба, а затем поднялась, отперла шкаф и вынула из него что-то завернутое в

бумагу и оказавшееся большим сладким пирогом.

- Я хотела дать вам это с собою, когда вы уйдете, - сказала она, - но

так как хлеба мало, то вы получите его сейчас, - и она нарезала пирог

большими кусками.

Нам казалось в этот вечер, что мы питаемся нектаром и амброзией;

немалую радость доставляло нам и присутствие ласковой хозяйки, которая с

улыбкой смотрела на то, как мы утоляли свой голод, наслаждаясь столь

изысканным и щедрым угощением. Когда мы кончили чай и поднос был убран, она

снова подозвала нас к камину; мы сели по обе стороны от нее, и затем между

мисс Темпль и Элен начался разговор, присутствовать при котором оказалось

для меня действительно большой честью.

На всем облике мисс Темпль лежал отпечаток внутреннего покоя, ее черты

выражали возвышенное благородство, она говорила неторопливо и с

достоинством, исключавшим всякую несдержанность, порывистость, горячность; в

ней было что-то, внушавшее тем, кто смотрел на нее и слушал се, чистую

радость и чувство благоговейного почитания; таковы и сейчас были мои

ощущения. Что касается Элен Бернс, то я не могла надивиться на нее.

Быть может, вкусный чай, яркое пламя камина, присутствие и ласка ее

обожаемой наставницы были тому причиной, а может быть, оказались еще

неизвестные мне черты ее своеобразной натуры, но в ней точно пробудились

какие-то новые силы. Ее всегда бледные и бескровные щеки окрасились ярким

румянцем, а глаза засияли влажным блеском, что придало им вдруг необычайную

красоту, и они казались теперь красивее, чем глаза мисс Темпль, но поражал

не их яркий блеск, не длинные ресницы и словно нарисованные брови - красота

этих глаз была вся в их выражении, живости, сиянии. И вот сердце заговорило

ее устами, и ее речь полилась из неведомых мне глубин, - ибо как может

четырнадцатилетняя девочка иметь душу, достаточно сильную, чтобы из нее бил

родник чистого, всеобъемлющего и пламенного красноречия? А именно такими

казались мне рассуждения Элен в тот знаменательный вечер; словно ее дух

стремился пережить в несколько часов все то, что у многих растягивается на

целую долгую жизнь.

Они беседовали о предметах, о которых я никогда не слышала: о канувших

в вечность временах и народах, о дальних странах, об уже открытых или едва

подслушанных тайнах природы; они говорили о книгах. И сколько же книг они

успели прочесть! Какими сокровищами знаний они владели! И как хорошо они,

видимо, знали Францию и французских писателей! Однако мое изумление достигло

предела, когда мисс Темпль спросила Элен, не пытается ли она в свободную

минуту вспомнить латынь, которой ее учил отец, и затем, взяв с полки книгу,

предложила ей перевести страничку Вергилия; девочка выполнила ее просьбу, и

мое благоговение росло с каждым прочитанным стихом. Едва она успела кончить,

как прозвонил звонок, возвещая о том, что настало время ложиться спать.

Медлить было нельзя. Мисс Темпль обняла нас обеих и, прижав к своему сердцу,

сказала:

- Бог да благословит вас, дети!

Она задержала мою подругу в своих объятиях чуть дольше, чем меня, и

отпустила ее с большой неохотой; за Элен, а не за мною следили ее глаза,

когда мы шли к двери, о ней она второй раз тяжело вздохнула, из-за нее

отерла слезу.

Едва войдя в спальню, мы услышали голос мисс Скетчерд. Она осматривала

ящики комода и только что обнаружила беспорядок в вещах Элен Бернс. Встретив

девочку резким замечанием, она тут же пригрозила, что завтра приколет к ее

плечу с полдюжины неаккуратно сложенных предметов.

- Мои вещи действительно были в позорном беспорядке, - прошептала мне

Элен. - Я хотела убрать их, но забыла.

На другой день мисс Скетчерд написала крупными буквами на куске картона

слово "неряха" и украсила этой надписью широкий, умный и спокойный лоб

девочки. Та ходила с ним до вечера, терпеливо и кротко, считая, что

заслужила наказание. Едва мисс Скетчерд, закончив вечерние уроки, ушла, как

я побежала к Элен, сорвала картон и швырнула его в камин. Ярость - чувство,

совершенно ей незнакомое, - жгла меня весь день, и горячие, крупные слезы то

и дело набегали на глаза, ибо зрелище этого смирения причиняло мне

невыносимую боль.

Примерно неделю спустя после описанных событий мисс Темпль получила от

мистера Ллойда ответ на свое письмо, видимо, подтвердивший правоту моих

слов. Собрав всю школу, мисс Темпль объявила, что в связи с обвинением,

выдвинутым против Джен Эйр, было произведено самое тщательное расследование,

и она счастлива, что может заявить перед всеми о моем полном оправдании.

Учительницы окружили меня. Все жали мне руки и целовали меня, а по рядам

моих подруг пробежал шепот удовлетворения.

Таким образом, с меня была снята мучительная тяжесть, и я с новыми

силами принялась за работу, твердо решив преодолеть все препятствия. Я

упорно трудилась, и мои усилия увенчались успехом; постоянные занятия

укрепляли мою память и развивали во мне ум и способности. Через две-три

недели я была переведена в следующий класс, а меньше чем через два месяца

мне было разрешено начать уроки французского языка и рисования. Помню, что в

один день я выучила первые два времени глагола etre [быть (фр.)] и

нарисовала свой первый домик (его стены были так кривы, что могли поспорить

с Пизанской башней). Вечером, ложась в постель, я даже забыла представить

себе роскошный ужин из жареной картошки или же из булки и парного молока -

мои излюбленные яства, которыми я обычно старалась в воображении утолить

постоянно мучивший меня голод. Вместо этого я представляла себе в темноте

прекрасные рисунки, и все они были сделаны мной: дома и деревья, живописные

скалы и развалины, стада на пастбище во вкусе голландских живописцев,

пестрые бабочки, трепещущие над полураскрытыми розами, птицы, клюющие зрелые

вишни, или окруженное молодыми побегами плюща гнездо королька с похожими на

жемчуг яйцами. Я старалась также прикинуть в уме, скоро ли я смогу

переводить французские сказки, томик которых мне сегодня показывала мадам

Пьеро; однако я не успела всего додумать, так как крепко уснула.

Прав был Соломон, сказав: "Угощение из зелени, но при любви лучше,

нежели откормленный бык, но при нем ненависть".

Теперь я уже не променяла бы Ловуд со всеми его лишениями на Гейтсхэд с

его навязчивой роскошью.


Глава IX


Однако лишения, вернее - трудности жизни в Ловуде становились все менее

ощутимы. Приближалась весна. Она пришла незаметно. Зимние морозы

прекратились, снега растаяли, ледяные ветры потеплели. Мои несчастные ноги,

обмороженные и распухавшие в дни резких январских холодов, начали заживать

под действием мягкого апрельского тепла. Ночью и утром уже не было той чисто

канадской температуры, от которой застывает кровь в жилах. Час,

предназначенный для игр, мы теперь охотнее проводили в саду, а в солнечные

дни пребывание там становилось просто удовольствием и радостью; зеленая

поросль покрывала темно-бурые клумбы и с каждым днем становилась все гуще,

словно ночами здесь проносилась легкокрылая надежда, оставляя наутро все

более явственный след. Между листьев проглянули цветы - подснежники,

крокусы, золотистые анютины глазки. По четвергам, когда занятия кончались,

мы предпринимали далекие прогулки и находили еще более прелестные цветы по

обочинам дороги и вдоль изгородей.

Я открыла также бесконечное удовольствие в созерцании вида - его

ограничивал только горизонт, - открывавшегося поверх высокой, утыканной

гвоздями ограды нашего сада: там тянулись величественные холмы, окружавшие

венцом глубокую горную долину, полную яркой зелени и густой тени, а на

каменистом темном ложе ее шумела веселая речушка, подернутая сверкающей

рябью. Совсем иным казался этот пейзаж под свинцовым зимним небом, скованный

морозом, засыпанный снегом! Тогда из-за фиолетовых вершин наплывали туманы,

холодные, как смерть, их гнали восточные ветры, и они стлались по склонам и

сливались с морозной мглой, стоявшей над речкой, и сама речка неслась тогда

бурно и неудержимо. Она мчалась сквозь лес, наполняя окрестности своим

ревом, к которому нередко примешивался шум проливного дождя или вой вьюги, а

по берегам стояли рядами остовы мертвых деревьев.

Апрель сменился маем. Это был ясный и кроткий май. Каждый день ярко

синело небо, грели мягкие солнечные лучи, и ласковые ветерки дули с запада

или юга. Растительность мощно пробивалась повсюду. Ловуд встряхивал своими

пышными кудрями, он весь зазеленел и расцвел. Его высокие тополя и дубы

вновь ожили и облеклись в величественные зеленые мантии, кусты в лесу

покрылись листьями, бесчисленные виды мхов затянули бархатом каждую ямку, а

золотые первоцветы казались лучами солнца, светившими с земли. В тенистых

местах их бледное сияние походило на брызги света. Всем этим я наслаждалась

часто, долго, беспрепятственно и почти всегда в одиночестве, - эта

неожиданная возможность пользоваться свободой имела свою особую причину, о

которой пора теперь сказать.

Разве описанная мною восхитительная местность среди гор и лесов, в

речной излучине не напоминала райский уголок? Да, она была прекрасна; но

здорова ли - это другой вопрос.

Лесная долина, где находился Ловуд, была колыбелью ядовитых туманов и

рождаемых туманами болезней. И сейчас началась эпидемия тифа; болезнь

распространялась и росла по мере того, как расцветала весна; заползла она и

в наш сиротский приют - многолюдная классная и дортуары оказались

рассадником заразы; и не успел еще наступить май, как школа превратилась в

больницу.

Полуголодное существование и застарелые простуды создали у большинства

воспитанниц предрасположение к заболеванию - из восьмидесяти девочек сорок

пять слегли одновременно. Уроки были прерваны, правила распорядка

соблюдались менее строго, и те немногие, что еще не заболели, пользовались

неограниченной свободой. Врач настаивал на том, что им для сохранения

здоровья необходимо как можно дольше находиться на открытом воздухе; но и

без того ни у кого не было ни времени, ни охоты удерживать нас в комнатах.

Все внимание мисс Темпль было поглощено больными: она все время находилась в

лазарете и уходила только ночью на несколько часов, чтобы отдохнуть. Все

остальные учителя были заняты сборами в дорогу тех немногих девочек,

которые, по счастью, имели друзей или родственников, согласившихся взять их

к себе. Однако многие были уже заражены и, вернувшись домой, вскоре умерли

там. Другие умерли в школе, и их похоронили быстро и незаметно, так как

опасность распространения эпидемии не допускала промедления.

В то время как жестокая болезнь стала постоянной обитательницей Ловуда,

а смерть - его частой гостьей, в то время как в его стенах царили страх и

уныние, а в коридорах и комнатах стояли больничные запахи, которые нельзя

было заглушить ни ароматичными растворами, ни курениями, - над крутыми

холмами и кудрявыми рощами сиял безмятежный май. В саду цвело множество

мальв ростом чуть не с дерево, раскрывались лилии, разноцветные тюльпаны и

розы, маленькие клумбы были окружены веселой темно-розовой каймой

маргариток. По вечерам и по утрам благоухал шиповник, от него пахло яблоками

и пряностями. Но в большинстве своем обитатели Ловуда не могли наслаждаться

этими дарами природы, и только мы носили на могилы умерших девочек пучки

трав и цветов.

Однако те дети, которые оставались здоровыми, полностью наслаждались

красотой окрестностей и сияющей весной. Никто не обращал на нас внимания, и

мы как цыгане, с утра до ночи бродили по долинам и рощам. Мы делали все, что

нам нравилось, и шли, куда нас влекло. Условия нашей жизни тоже стали лучше.

Ни мистер Брокльхерст, ни его семейство не решались даже приблизиться к

Ловуду. Никто не надзирал за хозяйством, злая экономка ушла, испугавшись

эпидемии. Ее заместительница, которая раньше заведовала лоутонским

лазаретом, еще не переняла ее обычаев и была щедрее, да и кормить

приходилось гораздо меньше девочек: больные ели мало. Во время завтрака наши

мисочки были налиты до краев. Когда кухарка не успевала приготовить

настоящий обед, а это случалось довольно часто, нам давали по большому куску

холодного пирога или ломоть хлеба с сыром, и мы уходили в лес, где у каждой

из нас было свое излюбленное местечко, и там с удовольствием съедали

принесенное.

Я больше всего любила гладкий широкий камень, сухой и белый, лежавший

посредине ручья; к нему можно было пробраться только по воде, и я переходила

ручей босиком. На камне хватало места для двоих, и мы располагались на нем с

моей новой подругой. Это была некая Мери-Энн Вильсон, неглупая и

наблюдательная девочка; ее общество мне нравилось - она была большая шутница

и оригиналка, и я чувствовала себя с ней просто и легко. Мери-Энн была на

несколько лет старше меня, больше знала жизнь, ее рассказы были для меня

интересны, и она умела удовлетворить мое любопытство. Будучи снисходительна

к моим недостаткам, она никогда не удерживала и не порицала меня. У нее был

дар повествования, у меня - анализа; она любила поучать, я - спрашивать.

Поэтому мы прекрасно ладили, и если это общение и не приносило нам особой

пользы, оно было приятно.

А где же была Элен Бернс? Отчего я не с ней проводила эти сладостные

дни свободы? Разве я забыла ее? Или я была так легкомысленна, что начала

тяготиться ее благородной дружбой? Конечно, Мери-Энн Вильсон была несравнима

с моей первой подругой: она рассказывала занятные истории и охотно болтала и

шутила со мной, в то время как Элен всегда умела пробудить в тех, кто имел

счастье общаться с ней, интерес к возвышенному.

Все это верно, читатель; и я это прекрасно знала и чувствовала. Хотя я

и очень несовершенное создание, с многочисленными недостатками, которые вряд

ли могут искупить мои слабые достоинства, я никогда бы не устала от общества

Элен Бернс; в моей душе продолжало жить чувство привязанности к ней, такое

сильное, нежное и благоговейное, какое я редко патом испытывала. Да и как

могло быть иначе, ведь Элен всегда и при всех обстоятельствах дарила мне

спокойную, верную дружбу, которую не могло смутить или ослабить ни

раздражение, ни непонимание. Но Элен была больна: вот уже несколько недель,

как мы с ней не виделись; я даже не знала, в какой комнате верхнего этажа

она находится. Ее не положили, как я выяснила, в лазарет, где лежали

тифозные больные, ибо у нее была чахотка, а не тиф. Мне же, по моему

неведению, чахотка представлялась чем-то очень безобидным, такой болезнью,

которую уход и время могут излечить.

Эту уверенность поддерживало во мне и то обстоятельство, что в

солнечные дни ее иногда выносили в сад; но и тут мне не разрешалось

приближаться к ней и разговаривать; я видела ее только из школьного окна и

притом очень неясно: она была закутана в одеяло и сидела довольно далеко от

меня, в саду возле веранды.

Однажды, в начале июля, мы с Мери-Энн очень поздно загулялись в лесу;

отделившись, как обычно, от остальных, мы забрели в глушь так далеко, что

начали плутать и вынуждены были, чтобы расспросить о дороге, зайти в

уединенный домик, где жили мужчина и женщина, пасшие в этом лесу стадо

полудиких свиней. Когда мы наконец вернулись домой, уже всходила луна. У

ворот дома мы увидели лошадь, которая, как мы знали, принадлежала врачу.

Мери-Энн высказала предположение, что, вероятно, кому-нибудь стало очень

худо, если за мистером Бейтсом послали так поздно. Она вошла в дом, а я еще

задержалась в саду, чтобы посадить несколько кустиков растений, принесенных

из леса, так как боялась, что они завянут, если я это отложу до утра.

Закончив посадку, я все еще медлила вернуться в комнаты: садилась роса, и

цветы благоухали особенно нежно. Вечер был такой чудесный, спокойный,

теплый; все еще алевший закат обещал и на завтра ясный день. Луна

величественно всходила на потемневшем востоке. Я наслаждалась всем этим, как

настоящее дитя, и вдруг во мне с небывалой остротой мелькнула мысль:

"Как грустно сейчас лежать в постели, зная, что тебе грозит смерть.

Ведь этот мир прекрасен! Как тяжело быть из него отозванной, уйти неведомо

куда!"

И тут я впервые попыталась осмыслить привитые мне представления о небе

и аде и отступила растерянная; впервые, оглядевшись кругом, я увидела

повсюду зияющую бездну. Незыблемой была только одна точка - настоящее; все

остальное рисовалось мне в виде бесформенных облаков и зияющей пропасти; и я

содрогнулась от ужаса перед возможностью сорваться и рухнуть в хаос.

Погруженная в эти размышления, я вдруг услышала, как открылась парадная

дверь: вышел мистер Бейтс, а с ним одна из нянек. Он сел на лошадь и уехал,

и она уже собиралась запереть дверь, когда я подбежала к ней.

- Как чувствует себя Элен Бернс?

- Очень плохо, - ответила она.

- Это к ней приезжал мистер Бейтс?

- Да.

- А что он говорит?

- Он говорит, что ей уже недолго быть с нами.

Эта фраза, услышь я ее вчера, вызвала бы во мне только мысль, что Элен

собираются отправить домой, в Нортумберленд. Я бы не заподозрила в этих

словах намек на ее близкую смерть; но сейчас я поняла это сразу. Мне тут же

стало ясно, что дни Элен Бернс сочтены и что она скоро уйдет в царство

духов, - если это царство существует. Меня охватил ужас, затем я

почувствовала приступ глубокой скорби, затем желание, просто потребность

увидеть ее; и я спросила, в какой комнате она лежит.

- Она в комнате у мисс Темпль, - сказала няня.

- А можно мне пойти поговорить с ней?

- О нет, девочка. Едва ли это возможно. Да и тебе пора домой. Ты тоже

заболеешь, если останешься в саду, когда выпала роса.

Няня заперла парадную дверь. Я направилась по коридору в классную

комнату. Как раз пробило девять, и мисс Миллер звала воспитанниц в дортуар.

Прошло не больше двух часов. Было, вероятно, около одиннадцати.

Чувствуя, что я не в силах заснуть, и убедившись по наступившей в спальне

тишине, что мои подруги крепко спят, я неслышно поднялась, надела платье

поверх ночной рубашки, босиком прокралась к двери и отправилась в ту часть

здания, где была комната мисс Темпль. Мне надо было пройти в другой конец

корпуса, но я знала дорогу, а лившийся в окна яркий свет сиявшей в чистом

небе летней луны освещал мне путь. Резкий запах камфоры и древесного уксуса

подсказал мне, что я прохожу мимо тифозной палаты, - и я миновала дверь как

можно быстрее, опасаясь, как бы дежурная няня не заметила меня. Больше всего

на свете я боялась, что кто-нибудь заставит меня вернуться. Я должна была

увидеть Элен! Я должна была обнять ее перед смертью, поцеловать в последний

раз, обменяться с ней последним словом!

Я спустилась по лестнице, прошла длинным коридором, бесшумно открыла и

притворила две двери и, наконец, дошла до другой лестницы; поднявшись по

ней, я оказалась прямо перед комнатой мисс Темпль. Сквозь замочную скважину

и из-под двери просачивался свет. Царила глубокая тишина. Подойдя еще ближе,

я увидела, что дверь слегка приоткрыта, - вероятно, для того, чтобы

пропустить хоть немного свежего воздуха в эту обитель болезни. Полная

решимости и нетерпения, взволнованная до глубины души, я с трепетом открыла

дверь. Мои взоры искали Элен и опасались увидеть смерть.

Рядом с кроватью мисс Темпль, полускрытая белым пологом, стояла

маленькая кровать. Я увидела под простыней очертания лежавшей Элен, но ее

лицо заслонял полог. Няня, с которой я говорила в саду, спала в кресле, на

столе тускло горела свеча. Мисс Темпль нигде не было видно. Впоследствии я

узнала, что ее вызвали в тифозную палату к бредившей девочке. Я осторожно

подошла к кровати и остановилась возле нее; рука моя уже коснулась полога,

но я решила сначала заговорить, а потом уже отдернуть его. Мною все еще

владел страх, что я увижу мертвое тело.

- Элен, - прошептала я тихо, - ты не спишь?

Она приподнялась, откинула полог, и я увидела ее лицо - бледное,

изможденное, но совершенно спокойное. Она так мало изменилась, что мои

опасения тотчас же рассеялись.

- Неужели это ты Джен? - спросила она своим обычным кротким голосом.

"О нет, - подумала я, - она не умирает, они ошибаются! У нее такое

ясное лицо и такой спокойный голос; этого не может быть!"

Я села на кровать и поцеловала ее. Лоб у нее был холодный, лицо заметно

похудело, а также пальцы и кисти рук; но она улыбалась по-старому.

- Как ты попала сюда, Джен? Ведь уже двенадцатый час, я слышала, как

пробило одиннадцать несколько минут назад.

- Я пришла повидать тебя, Элен: я узнала, что ты очень больна, и не

могла уснуть, не поговорив с тобой.

- Значит, ты пришла проститься, и, вероятно, как раз вовремя.

- Ты разве уезжаешь куда-нибудь, Элен? Ты едешь домой?

- Да, я собираюсь в длинную дорогу, в мой последний дом.

- Нет, нет, Элен! - остановила я ее с отчаянием, стараясь сдержать

слезы. В это время у Элен начался приступ кашля, однако няня не проснулась;

когда приступ кончился, Элен пролежала несколько минут в полном изнеможении,

затем шепнула:

- Джен, у тебя ножки озябли. Ложись со мной и укройся моим одеялом.

Я так и сделала. Она охватила меня рукой, и я прижалась к ней. После

долгого молчания она продолжала, все так же шепотом:

- Я очень счастлива, Джен, и когда ты узнаешь, что я умерла, будь

спокойна и не грусти, - грустить не о чем. Все мы когда-нибудь умрем, а моя

болезнь не такая уж мучительная, она незаметно и мягко сводит меня в могилу.

Моя душа спокойна. Я не оставляю никого, кто бы сильно горевал обо мне: у

меня есть только отец, но он недавно женился и не очень будет скучать. Я

умираю молодой и потому избегну многих страданий. У меня нет тех

способностей и талантов, которые помогают пробить себе дорогу в жизни. Я

вечно попадала бы впросак.

- Но куда же ты уходишь, Элен? Разве ты видишь, разве ты знаешь?

- Я верю и надеюсь: я иду к богу.

- А где бог? Что такое бог?

- Мой творец и твой, он никогда не разрушит того, что создал. Я

доверяюсь его всемогуществу и его доброте. Я считаю часы до той великой

минуты, когда возвращусь к нему.

- Значит, ты уверена, что есть такое место на небе и что наши души

попадут туда, когда мы умрем?

- Я убеждена, что есть будущая жизнь, и я верю, что бог добр.

- А я увижусь с тобой, Элен, когда умру?

- Ты достигнешь той же обители счастья; ты будешь принята тем же

всемогущим и вездесущим отцом, не сомневайся в этом, дорогая Джен.

Снова я спросила, но на этот раз лишь мысленно: где же эта обитель и

существует ли она? И я крепче обняла мою подругу, - она казалась мне дороже,

чем когда-либо, я не в силах была расстаться с ней. Я лежала, прижавшись

лицом к ее плечу. Вдруг она сказала с невыразимой нежностью:

- Как мне хорошо! Этот последний приступ кашля немного утомил меня;

кажется, мне удастся заснуть. Но ты не уходи, Джен; мне хочется, чтобы ты

была со мной.

- Я останусь с тобой, моя дорогая Элен, никто не разлучит нас.

- Ты согрелась, детка?

- Да.

- Спокойной ночи, Джен!

- Спокойной ночи, Элен!

Мы поцеловались, и скоро обе задремали.

Когда я проснулась, был уже день. Меня разбудило ощущение, что я

куда-то лечу; я открыла глаза и увидела, что кто-то несет меня на руках: это

была няня, она несла меня по коридору в дортуар. Я не получила выговора за

то, что ночью убежала к Элен, - окружающим было не до этого. Никто не

отвечал на мои бесчисленные вопросы. Но день-два спустя я узнала, что мисс

Темпль, вернувшись на рассвете в свою комнату, нашла меня в кроватке Элен.

Моя голова покоилась на ее плече, мои руки обнимали ее шею. Я спала, - Элен

же была мертва.

Ее могила - на брокльбриджском кладбище. В течение пятнадцати лет над

этой могилой был только зеленый холмик, но теперь там лежит серая мраморная

плита, на которой высечено ее имя и слово "Resurgam" ["Воскресну" (лат.)].



5429380080558090.html
5429493494586443.html
5429613345205700.html
5429751849568486.html
5429944317318692.html